– Как, например, к сеньоре Гомес? – ехидно вставила Хани. – Бедняжка тоже положилась на его порядочность, и, боюсь, напрасно. Ей не удалось уговорить вашего Ланса ни вернуть письма, ни уничтожить их, и теперь она просто в отчаянии. Она очень боится, как бы ее муж не узнал о ее романе с его высочеством.

– Странно, – пожал плечами Бен Рашид. – Насколько я знаю Алонсо Гомеса, он склонен смотреть сквозь пальцы на все романы, которые его жена заводит на стороне, – покуда она сохраняет хотя бы видимость приличий. Единственное, чего он боится, так это публичного скандала.

– Но согласитесь, что постельные дела Неистового Ланса никогда не были тайной за семью печатями, – сухо парировала Хани. – О них постоянно трубят все газеты. Имя Мануэлы Гомес непременно всплыло бы в одной из статей – вот вам и публичный скандал. Очевидно, Мануэла в данном случае предпринимала определенные меры предосторожности, и вот теперь все может рухнуть из-за какого-то письма, которое она написала в минуту женской слабости…

– Насчет женской слабости – это вы хорошо сказали, – заметил Бен Рашид, и его мрачное, сдержанное лицо осветилось удивительно приятной, располагающей улыбкой. – Очко в вашу пользу, мисс Уинстон. И все же давайте подождем, что скажет по этому поводу сама сеньора Гомес. Договорились?

То, что имела сказать по этому поводу Мануэла Гомес, заняло до неприличия много времени. Прошло еще минут десять, прежде чем принц Руби снова появился в гостиной. Судя по всему, разговор с любовницей не доставил ему ни малейшего удовольствия. На лице его, во всяком случае, лежала печать хмурой озабоченности, которая ни капли ему не шла.